Немо Никто открыл глаза, ощутив в костях знакомую ломоту. Каждое утро теперь начиналось с этого — с медленного, мучительного возвращения в тело, которое давно перестало слушаться. Он был реликтом, живым анахронизмом в мире, где смерть превратилась в музейный экспонат. Остальные — бодрые, вечно юные — смотрели на него как на диковинку. Его угасание стало главным развлечением в эфире.
В дверь постучали. Вошел человек с камерой — один из тех, кого теперь называли "летописцами уходящей эпохи". Немо кивнул, жестом приглашая сесть. Голос у старика был хриплым, слова выходили с трудом, но в глазах тлела искра чего-то живого — может, памяти, а может, просто упрямства.
Он начал говорить. Не с начала, а откуда-то из середины, словно история его жизни давно рассыпалась на обрывки. Рассказывал о времени, когда люди еще болели, старели, теряли друг друга. О запахе дождя на асфальте, который теперь никому не нужен. О том, как странно — быть последним, кто помнит, что такое простуда, седые виски, боль в суставах по утрам. Мир вокруг стал идеальным, гладким, вечным. И в этой вечности его дряхлость, его кашель, его забывчивость стали шоу. Зрелищем.
Журналист слушал, изредка задавая вопросы. Немо отвечал обрывочно, перескакивая с года на год. Говорил не о великих событиях, а о мелочах: о том, как однажды обжегся чаем, как потерял ключи, как смеялся до слез над шуткой, которую уже никто не помнит. В этих碎片ках и была его жизнь — не героическая, не удивительная, просто человеческая. Та самая, которую все вокруг так старательно забыли.
